Патриаршее подворье при храме иконы Божией Матери «Троеручица»

ПРОПОВЕДЬ ИЕРЕЯ ИОАННА СУХОДОЛОВА. ПРЕПОДОБНЫЙ СЕРГИЙ РАДОНЕЖСКИЙ

«Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!

Всех поздравляем с памятью преподобного Сергия Радонежского. Слава и почитание его во все века нашей Руси были очень высоки, всегда его помнили. Потому что жизнь меняется, исторические пути нашей Руси очень различные. И когда-то очень сильно почитался князь Михаил Черниговский, например, святой нашей средневековой Руси, а мы сейчас и не вспомним, кто это такой, Михаил Черниговский, а это первый, кто был. Но мы вспомним сейчас Александра Невского, но когда-то о нём и не вспоминали. И вот память о святых, о многих, она вот так периодически возникала. И только один святой, который никогда не выходил из уст или сердец, собственно, людей наших верных, — это преподобный Сергий Радонежский. Он как бы задал такую высочайшую планку жизни христианской, и всегда на него ориентировались. Все столетия проходили, эпохи миновали, а о нём всегда вспоминали и на него ориентировались.

Так что же мы видим в нём, к чему так сильно стремимся? Потому что дело не в том, что он отвечает за какую-то сферу, за учёбу или что-то такое. Нет, это ничего общего с православием не имеет. Ни за какую учёбу он не отвечает. Он отвечает за спасение души, потому что любовь, которая сейчас в нём обитает и прямо как огонь пылает в его душе сейчас, она до сих пор обращена к каждому из нас. «Но, может быть, удастся тебе избегнуть этих страшных мук, которые почему-то ты себя туда толкаешь». И он очень сильно хочет действительно нас вытащить из пропасти погибели. А как сам он избег действительно этих мучений? Он искал чего-то большего, чем просто земные радости. Понятно, что у него была склонность уже ума и характера, которая предрасполагала его к задумыванию: «Может быть, не надо тратить на это время? Может, есть что-то большее».

Он не особо увлекался какими-то пустыми игрушками. Играл? Играл, конечно. Он радовался, радовался. Детство у него было полноценное. Но всегда у него в сердце было: что-то в этом есть ненастоящее. И детство проходит, но игрушки в нашей жизни остаются. На что мы тратим время? Что точно мы знаем, что оно никак не поможет нам в жизни вечной. Но почему-то это присутствует в нашей жизни, остаётся у нас. А он их отверг. Он отверг не радость, он отверг пустое, то, что не ведёт к настоящей радости. И так как он ничего не нашёл вокруг себя, где приложить душу свою, чтобы угодить Богу, — ушёл в лес. Там он нашёл всё. Всё нашёл. И славу, и честь. Не ища этого, он нашёл и радость бесконечную, и Самого Христа. Всё он нашёл. Даже в земном измерении, действительно, и по сей день — столетия, сколько прошло уже, да, действительно, более 700 лет прошло, — а мы помним, как сейчас, это житие его.

Ушёл он в пустыню, но он ушёл молодым, а Господь нас призывает в пустыню, ну, лишь уже на пенсии. Вот пенсия, казалось бы, просто развитие социальных отношений, а что если это Божье установление, ну так, по промыслу, когда на пенсии мы уже, наш круг общения сужается, да нельзя вообще — до четырёх стен, понимаете, мы особо никуда не ходим, заботы тоже — ну, чтобы пропитаться, чтобы болячки свои золотить. Вот. А что, если это тот самый лес, в который Господь нас призывает? Но что мы делаем в этом лесу? Или предположим, что бы делал Сергий или не Сергий? Вот этот не Сергий, он бы, не знаю, не молился бы, ходил бы туда-сюда, искал бы новые места, искал бы каких-то впечатлений, чего-нибудь ещё, пошёл поговорил с этим, пошёл поговорил с этим. Но это не был бы Сергий тот самый, которого мы сейчас знаем. А он искал это местечко, нашёл местечко: «Всё, здесь я остаюсь, здесь моё поприще. И куда мне смотреть надо? Внутрь себя».

Господь даёт тебе пенсию для того, чтобы ты сосредоточился на своей душе. А чтобы ты не унывал, посмотри на плоды преподобного Сергия. Как он с радостью, с какой любовью он относился к ближнему. Это же не то чтобы он заставил себя: «Ну всё, теперь я буду любить себя». Любовь — это то, что отдаётся Богом в сердце человека, если сам человек со смирением принимает тяготы и лишения земной жизни как заслуженные по своим грехам. То есть нет у нас сил любить другого, потому что наш эгоизм противен всякой любви. Он может маскироваться под любовь, но он никак не может это любить. Поэтому всякая любовь, что есть настоящая, — это Богом данная. Но не потому, что Бог одному даёт, а другому не даёт. Просто у одного закрыто, и он туда насыпает — там закрыто, кубышечка закрыта, и ничего не попадает внутрь. А у другого всё пересыпано и так уже, уже всё полно в душе. У него свои планы, свои надежды, вера в себя и что угодно — грехи, страсти, страхи. И Господь тоже сыпет полно, но оно как будто с горочки всё высыпается, и ничего внутрь не попадает. И вот причина отсутствия — или, ну, если отсутствие — это страшное слово, то нехватки, не такое страшное слово, нехватки любви у нас.

Поэтому в буднем воспользуемся каждым вот этим днём, годом, когда Господь сужает нашу жизнь. Не для того, чтобы мы смотрели по сторонам, а чтобы смотрели внутрь. Но эта деятельность начинается не когда вот мне стукнет там 60 или сколько там надо стукнуло, чтобы... Если она сейчас, это направление не выбрано, как им в детстве, то тогда стукнет 60, и я не пойму, а на что мне дальше-то тратить свои дни. Буду унывать либо с головой погружусь, лишь бы не думать о своей душе. Вот что такое действительно время — осень и зима нашей жизни. Нужна она, обязательно. Как-то так устроилось, что мы можем подражать преподобному Сергию в этом. Но как он, Господи, как он жил? Ну вот так и жил: дрова носил, рубил, воду. Он не ждал, когда ему принесут. Заслужил он, чтобы ему приносили воду? Я думаю, заслужил. У него были все инструменты, чтобы сказать: «Пора бы вам уважать меня, я вам столько сделал». Но он пошёл в просфорню и в три часа ночи начинал печь просфорки, чтобы успеть к Литургии и так далее. Не требовал к себе уважения, почёта.

«Столько я в тебя вложил, ну как в детей, да?» Порой это страсти наших поют. Вот он, как он жил, когда, проходя вечером мимо кельи и видя, что там болтают вместо молитвы или вместо, ну, уже время сна, — то он не заходил, не устраивал разборки и морали не читал. Он чуточку там что-то в стекло так веточкой постучит. А кто его знает? Может, просто дерево бьёт, а может, просто... А может быть, отзовётся сердце на это, что-то тут остановится. То есть настолько мягко относился. Это по завету ещё древних отцов, которые мягко относились друг к другу. Вот, может быть, он отзовётся на это. А вдруг... А что это за звук такой? О, опомнился. А на что я время трачу? Вот такой любовью, такой кротостью он исправлял, и мы знаем плоды его, даже в видении — вот эти множество птиц, множество монастырей, которые мы видим, да всё вот это монашество, которое расцвело, это уже после Сергия. Конечно, были Антоний и Феодосий, но потом как-то всё стихло. И только с Сергия начинается вот этот рассвет монашества на нашей Руси.

Дай-то Бог и мы. Не нужно пытаться таких высот достичь и бояться, что вдруг я взлечу на такую высоту. Нет, у тебя своя мера, Господь просит твою меру. Но используй время своей жизни, особенно осень и зиму, действительно как пустыню для внутренней деятельности. А что во мне есть такое, что не угодно Богу? Если ничего не вижу — опасно. Если вижу и унываю — опасно. А если вижу и приношу с дерзновением Богу: «Господи, некуда мне больше идти, кроме как к Тебе, потому что с этим и здесь жить невозможно, а там вообще не хочу представлять себе, на что могут быть, какие последствия вот этого, то есть грехов моих, страстей внутри меня там», — и вот тогда не зря будет. Господь даст нам покоя. Покоя в сердце, не обязательно под конец жизни, но может быть и пораньше. Вот к чему учит наш преподобный Сергий. Вот к чему он призывает и почему он в самое сердце наше обращает это слово своей жизни. Вот он, вот этот путь к тому, что ты так долго ищешь, но почему-то прячешься, но почему-то не хочешь. Вот оно. И мы яркую картину видим, поэтому будем подражать. И молитвы, которые мы к нему обращаем: «Вот так хочу жить, вот так, чтобы мои родные жили, вот так, вот так хочу действительно и устремляться по мере сил».

Помоги нам, Господи, всем!»